Меркантилизм ошибки и заблуждения

Введение

Меркантилизм — это экономическая теория, которая доминировала в европейской экономической мысли с 16 по 18 век. Она основана на убеждении, что богатство страны определяется количеством золота и серебра, которым она обладает, и что правительство должно использовать политику поощрения экспорта и ограничения импорта, чтобы увеличить накопление этих драгоценных металлов. Однако остается вопрос: был ли меркантилизм когда-либо успешным? В этой статье мы рассмотрим успехи и неудачи меркантилизма как экономической теории.

Успехи меркантилизма

Одним из главных успехов меркантилизма было то, что он способствовал росту промышленности и торговли в Европе. Поощряя экспорт и ограничивая импорт, европейские страны смогли развить собственную промышленность и снизить зависимость от иностранных товаров. Это привело к росту производства и торговли, что, в свою очередь, привело к росту благосостояния стран, исповедовавших меркантилизм.

Еще одним успехом меркантилизма было то, что он помог европейским странам основать колонии по всему миру. Используя свои колонии в качестве источников сырья и рынков сбыта своих товаров, европейские страны смогли еще больше увеличить свое богатство и власть. Создание колоний также способствовало распространению европейской культуры, языка и религии по всему миру.

Неудачи меркантилизма

Одной из главных неудач меркантилизма было то, что он привел к торговым войнам между европейскими странами. Каждая страна пыталась ограничить объем импорта, который она получала из других стран, и увеличить объем экспорта, который она отправляла в другие страны. Это привело к ситуации, когда каждая страна пыталась получить преимущество над другими, что часто приводило к конфликтам и войнам.

Еще одной неудачей меркантилизма было то, что он привел к игнорированию сельского хозяйства и других непроизводственных секторов экономики. Многие европейские страны настолько сосредоточились на производстве и торговле, что пренебрегали своим сельским хозяйством, что привело к нехватке продовольствия и другим проблемам. Кроме того, многие страны не инвестировали в инфраструктуру, образование и другие сферы, необходимые для долгосрочного экономического роста.

Заключение

В заключение следует отметить, что хотя меркантилизм и имел некоторые успехи в содействии экономическому росту и колониализму, он в конечном итоге потерпел неудачу как экономическая теория. Его акцент на экспорте и ограничение импорта привели к торговым войнам и игнорированию других важных секторов экономики. Сегодня большинство стран практикуют ту или иную форму свободной торговли, которая подчеркивает преимущества открытых рынков и конкуренции. Хотя меркантилизм, возможно, был успешен в свое время, он не является жизнеспособной экономической теорией для современного мира.

Вопросы и ответы

Что такое меркантилизм?

Меркантилизм — это экономическая теория, которая доминировала в Европе с XVI по XVIII век. Согласно этой теории, богатство страны определяется количеством золота и серебра, которым она обладает, и что правительство должно поощрять экспорт и ограничивать импорт, чтобы увеличить накопление этих драгоценных металлов.

В чем заключались успехи меркантилизма?

Меркантилизм способствовал росту промышленности и торговли в Европе и помог европейским странам основать колонии по всему миру. Поощряя экспорт и ограничивая импорт, европейские страны смогли развить собственную промышленность и уменьшить свою зависимость от иностранных товаров.

В чем заключались неудачи меркантилизма?

Меркантилизм привел к торговым войнам между европейскими странами, поскольку каждая страна пыталась получить преимущество над другими. Кроме того, многие европейские страны пренебрегали своим сельским хозяйством и не инвестировали в инфраструктуру, образование и другие сферы, необходимые для долгосрочного экономического роста.

Какая современная экономическая теория пришла на смену меркантилизму?

Сегодня большинство стран практикуют ту или иную форму свободной торговли, которая подчеркивает преимущества открытых рынков и конкуренции. Свободная торговля позволяет странам специализироваться на производстве товаров, которые они производят наиболее эффективно, и позволяет потребителям пользоваться более широким ассортиментом товаров по более низким ценам.

Что мы можем извлечь из успехов и неудач меркантилизма?

Мы можем узнать, что экономическая политика должна быть направлена на обеспечение долгосрочного устойчивого роста, а не на получение краткосрочной выгоды. Мы также можем узнать, что сотрудничество между странами, а не конкуренция, может привести к большему процветанию и стабильности. Наконец, мы можем узнать, что экономические теории должны постоянно оцениваться и обновляться, чтобы отражать меняющиеся обстоятельства и новые знания.

Источник

Экономический меркантилизм - меркантилисты, теория, недостатки и принципы мировоззрения

Содержание:

Многочисленные очерки меркантилистов посвящены, прежде всего, проблемам государственной экономической политики. Среди авторов этих работ есть университетские профессора, государственные служащие, юристы, а также всевозможные провидцы — сторонники или противники той или иной политики в экономической сфере. Традиционно эти авторы делятся на консультантов-министров и памфлетистов. Их работы далеки от системного и целостного понимания экономических проблем. На ранней стадии развития меркантилизма (конец XV — XVI вв.) их внимание сосредоточено на проблеме богатства, его сущности и источниках роста. Богатство отождествляется с деньгами. Деньги интерпретируются в рамках номиналистической денежной теории, согласно которой драгоценные металлы по своей сути являются деньгами; их функции сводятся к мерилу стоимости, средству накопления и мировым деньгам. Анализ взаимосвязей между экономическими явлениями и их взаимозависимостью, как правило, подменяется констатацией некоторых зависимостей в экономике, поэтому в первую очередь речь идет о связи между ростом национального богатства и активным денежным балансом, что считается основным условием этого роста.

Представители позднего меркантилизма (XVII в. — первая половина XVIII в.) расширили круг экономических проблем, включенных в их анализ, и отошли от некоторых взглядов своих предшественников. Например, связывая богатство с деньгами, они вносят коррективы не только в трактовку этого понятия, но и в механизм его роста. Товарная сущность денег признается, их связь с реальным сектором интерпретируется на основе количественной теории денег. В научный оборот вводятся новые понятия. Но главное отличие экономических работ этого периода от предыдущей заключается в наличии в них элементов экономического анализа, что характерно, прежде всего, для литературы административных консультантов. Об этом свидетельствует, прежде всего, трактовка торгового баланса в работах поздних меркантилистов. Рассматривая активный торговый баланс как важнейшее условие роста национального богатства, авторы и сторонники этой идеи пытались разобраться в цепочках взаимозависимостей между экономическими явлениями, на основе которых они осуществлялись. Конкретизируя одну из этих цепочек, они обосновывали взаимозависимость между активным торговым балансом и развитием промышленности. С одной стороны, ее рост расширяет промышленный экспорт. С другой стороны, торговля, увеличивая приток денег в страну, сама стимулирует рост промышленности. Впервые об этом заявил англичанин Томас Мэн (1571-1641 гг.) в своей работе «Богатство Англии во внешней торговле» (1630 г.). К концу XVII века активно обсуждалась связь между динамикой населения, активным торговым балансом и соответствующим ростом национального богатства. Высокий прирост населения, по мнению поздних меркантилистов, решает важные для промышленности проблемы: обеспечивает ей необходимый приток рабочих и повышает ее конкурентоспособность (изобилие рабочих помогает удерживать заработную плату на низком уровне), выступая, таким образом, в качестве фактора, способствующего росту положительного сальдо торгового баланса.

Диссидентские меркантилисты. Критика меркантилистов со стороны предшественников классической школы — У. Петти, П. Буазильберта, Р. Кантийона.

В частности, в европейских странах уход от меркантилизма происходил в разное время, и степень его неприятия разными авторами была весьма различной. Некоторые исследователи, не отрицая основных постулатов меркантилистов, внесли в них существенные коррективы. Другие пошли дальше. Они не приняли многие из этих постулатов и значительно расширили сферу экономических исследований, зачастую сочетая их с экономическим анализом. В Британии к первому типу исследователей можно отнести покойных английских меркантилистов Николаса Барбона (1640-1698), Дадли Норта (1641-1690), философа Джона Локка (1632-1704) и других.

Николас Барбон не был последовательным противником идей меркантилистов. Он признавал, что торговля является единственным источником общественного богатства, и не был против вмешательства государства (как представителя общественного интереса) в экономику. Но он считал, что рынок должен быть свободным, утверждая, что он «лучше всех судит о стоимости товаров», потому что при сборе покупателей и продавцов

Количество товаров и потребность в них могут быть наиболее известны. Правда, выступая за свободное ценообразование, Н. Барбон утверждал, что государство должно сдерживать рост процентных ставок, считая, что их высокий уровень ухудшает условия, необходимые для развития промышленности, что он считает важным фактором роста экспорта. Другой «поздний меркантилист» Дадли Норт был еще более радикален, утверждая, что уровень кредитных процентов определяется не государством, а соотношением спроса на капитал и его предложения. Он также имел более реалистичное представление о природе и источниках роста благосостояния. Он подчеркнул, что не деньги делают страну богатой; ее обогащение зависит не только от развития экономики, но и от ее развития.

Эту позицию занимал, в частности, известный английский наемник Чарльз Давант, который призывал поощрять тех, у кого есть дети, и затруднять для неженатых доступ к определенным должностям и титулам. Объясняя свою позицию, он утверждал, что высокий прирост населения обеспечивает национальную промышленность дешевой рабочей силой и, следовательно, увеличивая ее конкурентоспособность на внешнем рынке, повышает активность торгового баланса как внешней, так и внутренней торговли (поэтому свобода торговли — главное условие богатства).

Теория экономического меркантилизма

Меркантилизм был экономической доктриной, которая рассматривала золотые и серебряные деньги как единственное воплощение государственного богатства.

Представители меркантилизма выступали за протекционизм в экономической политике государства. Они рассматривали защитные меры:

  • стимулирование экспорта;
  • ограничение импорта;
  • поддержание национального производства;
  • достижение низкой заработной платы за счет роста населения и, как следствие, высокой конкуренции на рынке труда.

Концепция экономического меркантилизма подразумевает достижение активного торгового баланса (превышение экспорта над импортом) именно за счет прямого государственного вмешательства в экономику. В этом случае источником богатства населения является неравный обмен во внешнеторговых операциях с другими странами. Впоследствии и представители школы классической политэкономии придерживались этих догм.

В рамках теории меркантилизма выделялось направление, которое называлось — политэкономика.

Его последователи занимались изучением макроэкономических процессов на государственном уровне.

Меркантилисты ввели экономический термин «национальное богатство», который впоследствии получил широкое распространение и заменил чисто теологическую категорию «общего блага».

Недостатки теории экономического меркантилизма

Оценка теории экономического меркантилизма противоречива. Помимо очевидных преимуществ этой концепции, имеются и существенные недостатки:

  • Изучение только сферы обращения в отрыве от сферы производства товаров и услуг;
  • Односторонний подход к производительности труда только в экспортных отраслях, в то время как другие отрасли не рассматривались;
  • отсутствие методологической теории — только эмпирический анализ, позволяющий лишь поверхностные обобщения и не дающий понимания сути большинства экономических процессов;
  • недооценена роль внутренней торговли, ориентированной только на экспорт, в то время как внутренняя торговля является ВВП государства;
  • прибыльными считались только экспортоориентированные отрасли;
  • ограниченное понимание категории денег и их роли в экономике (только функция накопления богатства).

Несмотря на существующие «узкие места» в экономической теории меркантилизма, их успешная попытка преодолеть теологические принципы управления экономикой, которые превалировали на протяжении столетий, несомненно, считается успешной.

Принципы мировоззрения экономического меркантилизма

Как таковых, в теории меркантилизма не было выдвинуто никаких согласованных принципов. Также не было единого аналитического инструментария. Однако можно отметить следующие общие прогнозные заявления:

  • Богатство — это золото, серебро и любое сокровище.
  • Использование протекционистских мер при реализации внешнеторговой политики для обеспечения притока золота и серебра в экономику.
  • Введение импортных пошлин и квот на ввозимую продукцию.
  • Стимулирование импорта дешевых факторов производства.
  • Стимулирование экспорта преимущественно готовой продукции.

Основной целью политики меркантилизма является привлечение в экономику страны как можно большего количества золота, серебра и других богатств. В этой связи между европейскими странами ведется борьба за доступ к источникам драгоценных металлов. Это породило систему экономической политики, с помощью которой государства стремились увеличить приток золота и серебра на свои территории.

  • Субъекты и объекты предпринимательского риска — характер, виды и вопросы
  • Проблемы и перспективы участия России в международной торговле энергосырьем — определения и термины
  • Сектора экономики Германии — характеристики, факторы и определения
  • Экономика таможенного дела — характеристики, политика и роль
  • Экономическое развитие Франции в XIX веке — замедление развития и основные особенности
  • Государственный бюджет и казначейство — характер, функции и концепция
  • Командная смешанная экономика — суть и модели
  • Капитал — виды, сущность, типы и формы
Источник


Автор:
Monica Porter


Дата создания:
21 Март 2021


Дата обновления:
2 Июнь 2023


Электромобиль или машина с ДВС: плюсы и минусы

Видео: Электромобиль или машина с ДВС: плюсы и минусы

Во время колониального периода в Европе меркантилизм был общей системой экономического развития, которая навязывалась. Материнская нация будет контролировать экономику своих колоний посредством регулирования торговли. Некоторые продукты, такие как драгоценные металлы или дорогие специи, при необходимости будут исключены из торговли, чтобы богатство могло накапливаться для материнской нации, а затем просочиться в ее колонии. Покупая в первую очередь местные товары, можно было стимулировать экономику, но это также ограничивало виды товаров, которые были доступны. Вот некоторые из других ключевых моментов, которые следует учитывать при оценке плюсов и минусов меркантилизма.

Каковы плюсы меркантилизма?

1. Он поощряет полное освоение всех природных ресурсов.
Сегодня во многих странах происходит много отходов, потому что упор делается на использование внешней торговли для восполнения пробелов в продуктах или услугах. Посредством меркантилизма необходимо исследовать и максимально использовать все возможные ресурсы для поддержки местной экономики и экономики материнской нации.

2. Это поощряет торговый дефицит для зарубежных стран.
Цель меркантилизма — накопить богатство, а это означает, что любая возможность для этого поощряется. С точки зрения торговли сырье было горячим товаром для стран, участвующих в меркантилизме, потому что из него можно было переработать в промышленные товары и перепродать другим странам по высокой цене. Это прекрасный пример того, что значит покупать дешево и продавать дорого.

3. Это естественным образом снижает уровень безработицы.
Поскольку такой упор делается на развитие местных ресурсов, для этого создаются рабочие места. Для того, чтобы это произошло, на каждом этапе необходимы люди, от поиска ресурсов до создания из них инновационных продуктов и продаж на новых рынках. Конечно, многие рабочие места базируются в материнской нации, но в каждой колонии также создаются дополнительные возможности.

4. Культурные обмены поощряются для развития торговли.
Правила ведения бизнеса практически не изменились с незапамятных времен. Прежде всего, прежде чем могут быть созданы какие-либо длительные отношения, отношения должны быть сформированы. Поскольку в основе системы меркантилизма лежит дальнейшее расширение возможностей для бизнеса, поощряется множество культурных обменов, и эти влияния затем повышают уровень жизни людей.

Каковы минусы меркантилизма?

1. Это вызывает высокий уровень негодования.
Экономика просачивания вниз работает на бумаге. Это просто плохо работает в реальной жизни из-за присущей многим людям жадности. Зачем отдавать деньги другим, если вы можете оставить их себе? Богатые, как правило, становятся богаче в системе меркантилизма, а рабочий класс в лучшем случае оказывается в застое. В конечном итоге это вызывает недовольство, которое приводит к восстанию, и в конечном итоге это привело к тому, что многие колонии стали искать свою независимость.

2. Это создает для материнской нации предпочтение всегда быть первой.
Многие колонии также рассматриваются как иностранное государство в системе меркантилизма. Это означает, что колонии вынуждены продавать местное сырье по заниженной цене, а затем покупать промышленные товары по более высокой цене, чем это необходимо. Это создает еще больший разрыв в уровне благосостояния между разными доходными классами.

3. Всегда существует риск того, что местное сырье и ресурсы иссякнут.
Поскольку меркантилизм основан на полном использовании природных ресурсов, всегда будет день, когда эти ресурсы закончатся. Природные ресурсы ограничены по своей природе, поэтому, даже если есть обширный заповедник, к которому можно получить доступ, этот заповедник однажды иссякнет. Если это произойдет раньше, чем позже, вся экономика может рухнуть.

4. Система в конечном итоге довольно неэффективна.
Поскольку материалы и товары доставляются туда и обратно между колониями и их материнской нацией, цены на товары завышены больше, чем должны быть. Даже при современных методах доставки дешевле производить товары на месте при наличии сырых ресурсов, чем перевозить эти товары туда и обратно. Из-за этого это также создает уязвимости в обеих странах, если эти поставки будут перехвачены кем-то другим.

Плюсы и минусы меркантилизма показывают, что это система, которая в значительной степени не применяется на практике из-за высоких рисков, с которыми она связана. Для экономик, богатых сырьем, это все еще может иметь определенные преимущества. Однако в условиях стремительных темпов глобализации движение к изоляции может принести больше вреда, чем пользы.

Источник

В меркантилизм Его фундаментальной основой было богатство и развитие нации благодаря сильному вмешательству государства в экономику, поскольку зависели от накопленного капитала и неизменного глобального рынка драгоценных металлов в поисках увеличения денежной массы. добиться положительной торговли и накопления капитала, регулируемого протекционистской политикой, которая будет способствовать экспорту и сокращать Импортировать.

Это была система с экономическими идеалами, которая выделялась в Европе в шестнадцатом веке, она утверждала, что богатство и важность государства полностью зависят от его коммерческой деятельности. Эта экономическая теория возобладала, когда Европа прекратила торговлю, которая велась в средние века, и начала получать важные коммерческие выгоды от своей деятельности.

В этой статье вы найдете:

Цель меркантилизма

Он установил в качестве основной сущности, что знание торговли и ее создание в внутренний рынок, должен быть первой целью современной нации быть сильной и успешный. Является теория меркантилизма, был распространен такими мыслителями, как Жан Батист Кольбер, Адам Смит и Жан Боден заявили, что новые штаты могут увеличить свои финансы за счет коммерческой деятельности.

Это появление было направлено на стимулирование торговли и установление власти на внутренних рынках, что подразумевало, что активное прямое участие государства, чтобы иметь возможность централизованно контролировать и стимулировать различные инстанции, которые приведут к успеху такой же.

В меркантилизм была экономической и политической доктриной, которая управляла богатством нации из-за ее обилия владение золотом или серебром и благоприятная торговля, когда экспорт преобладал над Импортировать. Правительство отвечало за реализацию различных политик по защите отечественного производства от иностранной конкуренции.

Это позволило ввести тарифные платежи при импорте продукции, поступающей из-за рубежа, облегчить субсидирование частных компаний, сформировать монополии И несмотря на выгоды с точки зрения экспорта, был объявлен запрет на вывоз драгоценных металлов, поскольку золото и серебро были основной целью трейдера, что было толчком для обмена коммерческий.

Характеристики меркантилизма

Между основные характеристики меркантилизма, они находят друг друга:

Богатство и национальный интерес

Сбор национального богатства — главная цель и характеристика меркантилизма. Золото и серебро считались наиболее значительными резервами всего богатства, что давало государству большую власть. Еще одним важным аспектом в этом типе экономики было то, что у нации, у которой было больше земли, тем больше у нее было богатства, поэтому они сосредоточились на ее обработке.

Резервирование драгоценных металлов

Некоторые страны из-за отсутствия драгоценных металлов проявляли свое потребление через экспортную торговлю, поэтому заработная плата была крайне низкий на внутреннем рынке, чтобы стимулировать экспорт и, таким образом, иметь возможность увеличить запасы металлов красивая.

Прибыль торгового баланса

Экономика этой системы сосредоточена на типе торговый баланс которая проводилась длительное время из-за роста цен, в результате которого были получены крупные суммы денег.

Штат

Его роль в этой системе совершенно существенна и важна, потому что она может максимизировать свою мощь, чтобы превратить ее в контролирующее и суверенное государство. Для этого используются рынки для организации экономики и частной собственности.

Экономические цели

Они напрямую связаны с интересами накопления власти, что может обеспечить экономическую устойчивость и, в свою очередь, дать государству больше политической власти.

Импорт и экспорт

Меркантилизм благоприятствует экспорту больше, чем импорту, поскольку его цель — получить как можно больше богатства для нации посредством коммерческого обмена.

Обработка таможенных сборов

Это была одна из важнейших характеристик, контролируемых государством при установлении таможенных пошлин на импорт.

Население

Для коммерции этой системы рост населения был существенным, потому что было больше рабочих, поддерживающих эту экономическую модель и с минимальной заработной платой. В большинстве случаев работа не вознаграждалась деньгами, потому что в начале распространения этой системы служащие были рабами и крепостными.

Меркантильная доктрина и движение к либерализму

Эта доктрина основана на таких важных критериях, как:

  • Рост населения, чтобы увеличить объем работы как экономический источник.
  • Объединение внутреннего рынка.
  • Формирование монополии.

Эта система со временем породила множество сбоев, которые привели к определенным обвинениям государства в чрезмерном вмешательстве в экономику, что позволило Возникла либеральная экономика, и именно там торговля была урегулирована для каждого человека, в результате чего государство было полностью ограничено в своей роли и вмешательстве. экономичный.

Недостатки меркантилизма

Благодаря измерениям, выполненным системой меркантилист, можно определить некоторые недостатки, например, указанные ниже:

  • Из-за развития монополии проявилась высокая цена продукции, что привело к контрабанда и осуществление подпольной торговли во избежание уплаты пошлин таможня.
  • Избыток чрезмерной добычи ресурсов или драгоценных металлов, которая проводилась в колонизированных местах, привел к тому, что многие из них вымерли.
  • Эксплуатация колоний с целью добычи драгоценных металлов и различного сырья для их переработки в промышленности, а также появление голландских, французских и английских пиратов, которые искали способ атаковать испанский флот, чтобы забрать товары и богатства, которые взолнованный.
  • Эта система исчезла в девятнадцатом веке, когда появились либеральная и физиократическая теории, которые были фундаментальных для восстановления экономики семнадцатого века и из-за революционных войн Франция.

Чтобы страна росла и увеличивала свое богатство, необходимо развивать внешнюю торговлю, это способ уступить дорогу излишествам. внутреннего производства с учетом протекционистской политики, поддержки экспорта и различных барьеров для долг.

Источник

I

В
течение примерно двух столетий и
экономисты-теоретики, и практики не
сомневались в важных преимуществах для
страны, вытекающих из активного торгового
баланса и серьезной опасности пассивного
баланса, особенно если последний приводит
к утечке благородных металлов. Однако
в течение последних
100
лет вы­явилась удивительная разница
во мнениях. Основная масса госу­дарственных
деятелей и людей практики в большинстве
стран и, пожалуй, около половины их даже
в Великобритании
—
на родине противоположного взгляда
—
остались верны старой доктрине. В то же
время почти все экономисты-теоретики
стали утверждать, что эти опасения
совершенно не обоснованы, если только
не подходить к делу с очень уж узкой
точки зрения, так как механизм внеш­ней
торговли способен к саморегулированию,
а попытки вмешаться в его действие не
только бесполезны, но и ведут к обеднению
тех, кто прибегает к ним, лишаясь
преимуществ международного разделения
труда. Будет удобно, следуя установившейся
традиции, называть более старое
направление меркантилизмом,
а более новое
— фритредерством,
хотя оба эти термина, поскольку каждый
из них имеет и более широкое, и более
узкое значение, следует пони­мать в
зависимости от контекста.

Вообще
говоря, современные экономисты не только
утверждают, что международное разделение
труда, как правило, в конечном счете
дает больше преимуществ, чем политика
меркантилизма, но и объ­являют всю
аргументацию меркантилистов основанной
с начала до конца на интеллектуальной
путанице.

Например,
Маршалл (134) , хотя и нельзя сказать, что
он отрицатель­но отзывается о
меркантилизме, вовсе не счел нужным
касаться основных идей меркантилистов
как таковых и даже не упоминает о тех
правильных положениях в их взглядах, о
которых я буду говорить ниже
(135)
.
Равным образом и теоретические уступки,
на которые готовы пойти экономисты
фритредерского направления в современ­ной
полемике по вопросу, например, содействия
развитию новых отраслей промышленности
или об улучшении соотношения между
ценами на экспортные и импортные товары,
не затрагивают самой основы идей
меркантилизма. Я не помню, чтобы во время
дис­куссий по вопросам финансовой
политики в первой четверти те­кущего
столетия хоть какой-нибудь экономист
согласился с тем, что протекционизм
может увеличить внутреннюю занятость.
Пожалуй, лучше всего беспристрастно
процитировать то, что я сам писал в то
время. Еще в
1923
г. я в качестве верного ученика
клас­сической школы, не сомневающегося
в том, чему его учили, и не делая никаких
отступлений, писал: «Если и есть что-то,
чего не
может
сделать протекционизм, так это вылечить
от безработицы… В пользу протекционизма
имеются определенные доводы, основан­ные
на том, что он может принести некоторые,
хотя и мало­вероятные, выгоды, и эти
доводы оспорить не так просто. Но
рас­считывать на исцеление от
безработицы
—
это значит совершать протекционистскую
ошибку в самой вульгарной и грубой форме
(136) . Ранние меркантилистские теории
вообще не были нигде толком изложены,
и мы были воспитаны в уверенности, что
они пред­ставляли собой почти полную
бессмыслицу. Таким абсолютным и полным
было господство классической школы.

II

Вначале
я изложу своими собственными словами
то, что мне теперь представляется
элементами научной истины в изучении
мер­кантилизма. Затем мы сравним мое
изложение с действительными аргументами
меркантилистов. Необходимо учитывать,
что те преимущества, на которых настаивали
меркантилисты, носят национально
ограниченный характер и вряд ли пригодны
для мира, взятого в целом.

Когда
богатство страны довольно быстро
увеличивается, то даль­нейшему
прогрессу такого благополучного
состояния может помешать в условиях
laissez-faire
.недостаточность побуждений к новым
инве­стициям. При данной социальной
и политической обстановке и на­циональных
особенностях, определяющих склонность
к потреблению, благосостояние успешно
развивающегося государства в основном
зависит
—
по причинам, которые были изложены
выше,—
от силы этих побуждений. Побуждения эти
могут относиться к внутренним или к
иностранным инвестициям (включая в
последние и накопле­ние драгоценных
металлов), а то и другое вместе образуют
общую сумму инвестиций. В условиях,
когда общие размеры инве­стиций
определяются лишь стремлением к получению
прибыли, воз­можности внутренних
инвестиций будут зависеть в конечном
счете от уровня нормы процента в стране.
Величина же заграничных инвестиций
неизбежно определяется размерами
активного сальдо тор­гового баланса.
Поэтому в обществе, где и речи нет о
прямых инвестициях под эгидой
государственной власти, вполне
естествен­ным предметом заботы
правительства в области экономической
по­литики являются норма процента
внутри страны и баланс внеш­ней
торговли.

Если
при этом единица заработной платы более
или менее стабильна и не подвержена
сильным стихийным изменениям (а это
условие почти всегда выполнимо) и если
состояние предпочтения ликвидности
(имея в виду среднюю краткосрочных
колебаний) тоже более или менее стабильно
и вдобавок неизменны правила деятель­ности
банков, тогда норма процента в основном
будет зависеть от количества драгоценных
металлов (измеряемого в единицах
заработ­ной платы), имеющегося в
наличии для удовлетворения потреб­ностей
общества в ликвидных активах. Вместе с
тем в век, когда крупные иностранные
займы и прямое владение находящимся за
границей богатством едва ли возможны
в широком масштабе, прирост и сокращение
количества драгоценных металлов будут
в основном зависеть от того, активен
или пассивен торговый баланс.

Таким
образом, как это бывает, забота
государственной власти о поддержании
активного торгового баланса служила
сразу двум
целям
и была к тому же единственным доступным
средством их достижения. В те времена,
когда государственная власть не
оказы­вала прямого воздействия на
норму процента внутри страны и на другие
побуждения к внутренним инвестициям,
меры, принимавшие­ся в целях увеличения
активного сальдо торгового баланса,
были единственным прямым
средством в распоряжении государства
для увеличения заграничных инвестиций.
В то же время влияние активного торгового
баланса на приток драгоценных металлов
было единственным косвенным
средством понижения внутренней нормы
процента и, следовательно, усиления
побуждения к внутренним ин­вестициям.

Не
следует, однако, упускать из виду двух
обстоятельств, огра­ничивающих успех
такой политики. Если норма процента
внутри страны настолько понижается,
что объем инвестиций начинает су­щественно
стимулировать рост занятости до такого
уровня, когда последний достигает неких
критических точек, за которыми начи­нается
повышение единицы заработной платы. В
этих условиях рост издержек производства
внутри страны будет оказывать
не­благоприятное влияние на сальдо
внешнеторгового баланса, и по­этому
усилия, направленные на увеличение
последнего, перестают давать эффект и
становятся тщетными. Вместе с тем если
норма процента внутри страны падает
так низко по отношению к нормам процента
за границей, что поощряет кредитование
иностранных за­емщиков в размерах,
не соответствующих активному сальдо
тор­гового баланса, то это может
вызвать утечку драгоценных метал­лов,
достаточную для того, чтобы обратить
во вред все ранее полу­ченные
преимущества. Риск того, что одно из
названных обстоя­тельств возникнет
в реальной ситуации, особенно велик для
боль­шой страны, играющей важную роль
в мировом хозяйстве, в усло­виях, когда
текущая добыча драгоценных металлов
относительно невелика и приток денег
в одну страну означает их утечку из
другой. Поэтому отрицательное влияние
роста издержек производ­ства и падения
нормы процента внутри страны может еще
больше осложниться (если меркантилистская
политика заходит слишком да­леко)
вследствие снижения издержек и роста
нормы процента за границей.

Экономическая
история Испании в конце
XV
и в
XVI
вв. дает нам пример страны, внешняя
торговля которой пришла в упадок
вследствие влияния на единицу заработной
платы чрезмерного изо­билия драгоценных
металлов. В довоенные годы
XX
в. Велико­британия являла собой пример
страны, где чрезмерно широкие воз­можности
предоставления иностранных кредитов
и приобретения собственности за границей
часто препятствовали снижению внут­ренней
нормы процента, тогда как последнее
было необходимо для обеспечения полной
занятости внутри страны. Индия во все
вре­мена служила примером страны,
впавшей в бедность вследствие предпочтения
ликвидности, превратившегося в такую
сильную страсть, что даже огромного и
постоянного притока драгоценных металлов
было недостаточно для снижения нормы
процента до уровня, совместимого с
ростом реального богатства.

Тем
не менее, если мы рассматриваем общество
с относительно устойчивой единицей
заработной платы, с известными
национальными чертами, определяющими
склонность к потреблению и пред­почтение
ликвидности, и денежной системой, жестко
связывающей количество денег с запасом
драгоценных металлов, то в таком об­ществе
для поддержания его процветания
существенно важно, чтобы государственная
власть уделяла пристальное внимание
торговому ба­лансу. Дело в том, что
благоприятное сальдо торгового баланса
при условии, если оно не слишком велико,
чрезвычайно стимули­рует хозяйство,
а неблагоприятный баланс может вскоре
породить продолжительную депрессию.

Из
этого не следует, что максимальное
ограничение импорта обеспечит наиболее
благоприятный торговый баланс. Ранние
мер­кантилисты подчеркивали это и
часто противились торговым ограни­чениям,
поскольку в длительной перспективе эти
ограничения могли ухудшить торговый
баланс. Можно даже утверждать, что в
особых условиях Великобритании середины
XIX
в. почти полная свобода торговли была
политикой, наиболее содействовавшей
развитию ак­тивного баланса. Современная
практика торговых ограничений в
послевоенной Европе богата примерами
необдуманных ограничений свободы
международного оборота, которые вместо
того, чтобы улуч­шить торговый баланс,
как это имелось в виду, на самом деле
действовали в противоположном направлении.

По
этой и по другим причинам читатель не
должен делать преждевременных выводов
о практической
политике, к которой под­водят наши
соображения. Существуют веские доводы
общего харак­тера против торговых
ограничений, если только они не оправданы
какими-либо особыми обстоятельствами.
Преимущества международ­ного разделения
труда реальны и существенны, если даже
класси­ческая школа их сильно
преувеличила. Тот факт, что выигрыш
нашей собственной страны от благоприятного
баланса может озна­чать соответственный
ущерб для какой-либо другой страны (в
чем меркантилисты отдавали себе ясный
отчет), означает не только необходимость
большой умеренности в обеспечении себя
запасом драгоценных металлов не более
чем это необходимо и разумно, но также
и то, что неосторожная политика может
повести к бес­смысленному международному
соперничеству за активный торговый
баланс, которое в равной мере повредит
всем (137) . Наконец, политика торговых
ограничений
—
это коварное оружие даже для достижения
поставленной цели, так как влияние
частных интересов, неком­петентность
властей и трудность самой задачи могут
привести к тому, что результаты вместо
ожидаемых получатся прямо противоположные.

Таким
образом, моя критика направлена против
несостоятель­ности теоретических
основ доктрины
laissez-faire,
на которой я сам воспитывался и которой
в течение многих лет обучал других, а
также против утверждения, что норма
процента и объем инвести­ций
автоматически устанавливаются на
оптимальном уровне и что поэтому забота
о торговом балансе
—
это лишь потеря времени. Мы, академические
экономисты, оказались слишком
самоуверенными, ошибочно считая детским
упрямством то, что в течение веков было
первейшей заботой государственного
управления.

Под
влиянием этой ошибочной теории лондонское
Сити посте­пенно выработало для
поддержания равновесия самую опасную
тех­нику, какую только можно себе
представить, а именно регулиро­вание
банковского процента в сочетании с
жестким паритетом ино­странных валют.
Это означало, что поддержание внутренней
нормы процента, совместимой с полной
занятостью, совершенно исключа­лось.
Поскольку на практике невозможно
пренебрегать платежным балансом, то
выработали средство контроля, которое
вместо того, чтобы защитить внутреннюю
норму процента, приносило ее в жертву
слепой стихии. За последнее время
лондонские банкиры-практики многому
научились, и можно почти надеяться, что
в Великобри­тании больше никогда не
будут пользоваться методом регулиро­вания
банковского процента для защиты
платежного баланса в таких условиях,
когда это может породить безработицу
внутри страны.

С
точки зрения теории отдельной фирмы и
распределения про­дукта при данной
занятости ресурсов классическая теория
сделала вклад в экономическую науку,
который не приходится оспаривать. Без
этой теории как составной части общего
аппарата мышления невозможно составить
ясное представление о названных
предметах. Меня нельзя заподозрить в
том, что я ставлю под вопрос эти достижения,
обратив внимание на пренебрежение со
стороны клас­сической школы к тому
ценному, что содержалось в трудах ее
предшественников. Но если говорить о
вкладе в искусство госу­дарственного
управления экономической системой в
целом и обес­печения оптимальной
занятости всех ресурсов этой системы,
то ранние представители экономической
мысли
XVI
и
XVII
вв. в не­которых вопросах достигали
практической мудрости, которая в
отор­ванных от жизни абстракциях
Рикардо была сначала забыта, а потом и
вовсе вычеркнута. Были благоразумными
их постоянные заботы о снижении нормы
процента с помощью законов против
ростовщичества (к которым мы еще вернемся
ниже в этой главе) путем поддержания на
определенном уровне внутреннего запаса
де­нег и ограничения роста единицы
заработной платы, а также их готовность
обратиться в качестве последнего
средства к восстанов­лению запаса
денег посредством девальвации, если
этот запас становился явно недостаточным
вследствие неустранимой утечки денег
за границу, роста единицы заработной
платы (138) или по каким-либо другим
причинам.

Ранние
представители экономической мысли
могли прийти к разум­ным практическим
выводам, и не отдавая себе ясного отчета
о лежащих в их основе теоретических
посылках. Рассмотрим поэто­му вкратце
их доводы и рекомендации. Это сравнительно
легко сделать, обратившись к капитальной
работе проф. Хекшера «Мер­кантилизм»,
так как именно благодаря этой книге
важнейшие чер­ты экономической мысли
за два столетия стали впервые известны
широким кругам экономистов. Приведенные
ниже цитаты заимствованы главным образом
из этого источника (139) .

1.
Меркантилисты никогда не предполагали
существования тен­денции к автоматическому
установлению нормы процента на нужном
уровне. Наоборот, они горячо настаивали
на том, что чрезмерно высокая норма
процента является главным препятствием
к росту богатства. Они даже знали, что
норма процента зависит от предпочтения
ликвидности и от количества денег. Они
занимались и вопросом уменьшения
предпочтения ликвидности, и увеличением
коли­чества денег, а некоторые из них
ясно указывали, что роста количества
денег они добиваются для того, чтобы
снизить норму процента. Проф. Хекшер
так резюмирует эту сторону их теории.

«Позиция
наиболее проницательных меркантилистов
была в этом вопросе, как и во многих
других, совершенно ясна в определен­ных
границах. Для них деньги были, употребляя
терминологию нашего времени, таким же
фактором производства, как и земля.
Иногда деньги рассматривались как
«искусственное» богатство в отличие
от «естественного» богатства. Процент
на капитал рассматривался как плата за
«аренду» денег аналогично земельной
ренте. Поскольку меркантилисты пытались
найти объективное объяснение высокой
нормы процента
—
а они делали это все чаще и чаще в течение
рассматриваемого периода,—
они отыскивали эти причины в общем
количестве денег. Из имеющегося обильного
материала будут взяты лишь наиболее
типичные примеры для того, чтобы показать
прежде всего, насколько устойчиво было
это представление, на­сколько глубоки
были его корни и в какой мере оно не
зависело от практических соображений.
Обе стороны в борьбе по вопросам денежной
политики и торговли с Ост-Индией в начале
20-х го­дов
XVII
в. в Англии были полностью согласны
между собой в этом пункте. Джерард Мелин,
подробно обосновывая свой тезис, заявлял,
что «изобилие денег отрицательно
сказывается на ростов­щичестве,
воздействуя на цену или ставку процента»
(140) . Его воин­ственный и довольно
беспринципный противник Эдуард Миссельден
отвечал, что «средством против
ростовщичества может быть изо­билие
денег» (141) . Полвека спустя один из
ведущих писателей того времени Чайлд,
всемогущий руководитель Ост-Индской
компании и ее наиболее искусный адвокат,
обсуждал (в
1668
г.) вопрос о том, насколько законодательное
установление максимальной процент­ной
ставки
—
чего он настойчиво добивался
—
может отразиться на выкачке «денег»
голландцами из Англии. В качестве
средства борьбы с этим опасным явлением
он предлагал облегчение трансферта
долговых обязательств, когда последние
используются в качестве валюты, потому
что это, как он говорил, «возместит
недостаток по крайней мере половины
наличных денег, которыми мы поль­зуемся
в стране». Другой автор
—
Петти, который стоял совершенно в стороне
от этого столкновения интересов,—
высказывал анало­гичную точку зрения,
когда он объяснял «естественное» падение
нормы процента с
10
до
6
увеличением количества денег
(«По­литическая арифметика»,
1676
г.) и рекомендовал предоставление
процентных займов как подходящее
средство для страны, у ко­торой слишком
много «монеты» (142) .

Такого
рода рассуждения, естественно, имели
хождение не толь­ко в Англии. Например,
несколькими годами позже (в
1701
и 1706
гг.) французские купцы и государственные
деятели жаловались на нехватку монеты
(disette des especes)
как на причину вы­соких процентных
ставок и пытались снизить взимаемые
ростовщи­ками проценты путем увеличения
денежного обращения (143) .

Великий
Локк был, по-видимому, первым, кто в своем
споре с Петти (144) сформулировал в
абстрактной форме связь между нормой
процента
и количеством денег. Он оспаривал
предложение Петти об установлении
максимальной нормы процента на том
основа­нии, что это так же практически
неосуществимо, как и фиксиро­ванный
максимум земельной ренты, поскольку
«естественная стои­мость денег,
выражающаяся в их способности приносить
ежегод­ный доход в форме процента,
зависит от отношения всего коли­чества
обращающихся в королевстве денег ко
всей торговле коро­левства (т. е. к
общей сумме продаж всех товаров)» (145) .
Локк по­ясняет, что деньги имеют
двоякую стоимость:
1)
стоимость их ис­пользования, выражающуюся
в проценте, «и в этом отношении они имеют
ту же природу, что и земля, но только
доход от земли называется рентой, а от
денег
—
пользой
(use)
» (146) , и
2)
меновую стоимость, «и в этом отношении
они имеют ту же природу, что и товар»,
причем их меновая стоимость «зависит
только от изобилия или недостатка денег
по отношению к изобилию или недостатку
этих товаров, а не от величины процента».
Таким образом, Локк явился родоначальником
двух родственных вариантов количественной
теории. Во-первых, он утверждает, что
норма процента зависит от отношения
количества денег (с учетом скорости
обращения) к об­щей стоимости торговли.
Во-вторых, он утверждает, что меновая
стоимость денег зависит от отношения
количества денег к общему
количеству
товаров на рынке.

Но,
стоя одной ногой на позиции меркантилизма,
а другой
— на
почве классической теории (147) , он не
мог иметь достаточно четкого представления
о связи между этими двумя отношениями
и упустил из виду возможность колебаний
в предпочтении ликвидности. Однако он
стремился объяснить, что понижение
нормы процента не
оказывает
прямого
влияния на уровень цен и затрагивает
цены, «только если изменение процента
в хозяйстве ведет к притоку или утечке
денег или товаров, изменяя со временем
соотношение меж­ду теми и другими
здесь, в Англии, по сравнению с прежним
уровнем», т. е. если понижение процента
ведет к вывозу налич­ных денег или к
увеличению объема производства. Но
Локк, как я думаю, никогда не достигал
подлинного синтеза.

Насколько
хорошо меркантилисты различали норму
процента и предельную эффективность
капитала, видно из той цитаты (напе­чатанной
в
1621
г.), которую Локк приводит из «Письма
другу о ростовщичестве»: «Высокий
процент вредит торговле. Выгода от
процентов больше, чем прибыль от торговли,
и это побуждает богатых купцов бросать
торговлю и отдавать свой капитал под
проценты, а более мелких купцов разоряет».
Фортри дает еще один пример ставки на
низкий процент как на средство увеличения
бо­гатства (148) .

Меркантилисты
не проглядели и того, что если в результате
чрез­мерного предпочтения ликвидности
притекающие драгоценные ме­таллы
переходят в сокровища, то преимущество
для нормы про­цента теряется. В
некоторых случаях (например, у Мана)
стрем­ление к усилению могущества
государства побуждало их все же выступать
в защиту накопления денег в государственной
казне. Но другие меркантилисты откровенно
противились такой политике.

«Шрётер,
например, пользовался обычными
меркантилистскими аргументами, рисуя
мрачную картину того, как обращение
страны могло бы лишиться своих денег
вследствие большого роста госу­дарственной
казны… Он проводил также вполне логичную
парал­лель между накоплением сокровищ
монастырями и экспортом из­лишка
драгоценных металлов, что, по его мнению,
было самым плохим оборотом дела, какой
только можно себе представить. Давенант
объяснял крайнюю бедность многих
восточных наций, ко­торые, как полагали,
имели больше золота и серебра, чем другие
страны мира, тем, что там сокровища
«обречены праздно лежать в сундуках
князей»… Если в накоплении сокровищ
государством видели в лучшем случае
сомнительное благо, а часто и большую
опасность то не приходится и говорить,
что частного накопления следовало
избегать, как чумы. Это была одна из тех
наклон­ностей, против которой
бесчисленные меркантилисты метали
громы и молнии, и я не думаю, чтобы можно
было найти в этом хоре хотя бы один
голос, звучащий диссонансом» (149) .

2.
Меркантилисты понимали обманчивость
дешевизны и опасность того, что чрезмерная
конкуренция может привести к невыгодному
для
страны соотношению цен на экспортные
и импортные то­вары. Так, Мелин писал
в своем
«Lex Mercatoria»
(1622):
«He стремитесь
продавать дешевле других в ущерб для
государства под предлогом увеличения
торговли. Торговля не расширяется, когда
то­вары очень дешевы, потому что
дешевизна проистекает из слабого спроса
и недостатка денег, что и делает вещи
дешевыми; напро­тив, торговля
увеличивается, когда налицо изобилие
денег и товары дорожают, пользуясь
спросом» (150) . Проф. Хекшер так подытоживает
эту сторону теории меркантилизма:

«В
течение полутора веков этот взгляд
снова и снова подтверж­дался тем
положением, что страна, у которой
относительно меньше денег, чем у других
стран, вынуждена «продавать дешево и
поку­пать дорого…»

Еще
в первоначальном издании «Рассуждений
об общем благе», т. е. в середине
XVI
в., эта точка зрения была уже ясно
вы­сказана. В самом деле, Хейлс говорил:
«И все же, если бы ино­странцы были
склонны брать наши товары в обмен на
свои, то что побуждало бы их повышать
цены других вещей (понимая под дру­гими
вещами и те, которые мы покупаем у них),
хотя наши товары достаточно дешевы для
них? И в этом случае мы проиграем, а они
выиграют, поскольку они продают дорого
и покупают наши товары дешево, вследствие
чего обогащаются сами и разоряют нас.
Я бы, скорее, повышал цены наших товаров,
когда они повышают цены своих, как мы
это теперь и делаем. Если при этом кое-кто
и про­играет, то все же не так сильно,
как при другом образе дей­ствия» (151)
. Несколько десятилетий спустя
(1581
г.) он был безогово­рочно поддержан в
этом вопросе своим издателем. В
XVII
в. эта точка зрения появляется снова
без существенного изменения. Мелин,
например, полагал, что такое неблагоприятное
положение может явиться следствием
того, чего он более всего опасался, а
именно па­дения курса английской
валюты… Эта концепция встречается
постоян­но. Петти в своей работе
«Verbum Sapienti»
(написанной в
1665
г. и опубликованной в
1691
г.) считал, что упорные усилия, направ­ленные
на увеличение количества денег, можно
прекратить только тогда, «когда мы
наверняка имеем больше денег (и ни в
коем случае не столь же мало), чем любое
из соседних государств, как в арифметической,
так и в геометрической пропорции». За
период времени между написанием и
опубликованием этой работы Кок заявил:
«Если бы в нашей казне денег было больше,
чем в казне соседних государств, меня
бы не беспокоило то, что в ней была бы
одна пятая того, что у нас есть теперь»
(1675
г.) (152) .

3.
Меркантилисты были родоначальниками
«боязни товаров» и представления о
недостатке денег как о причине безработицы,
которое экономисты-классики двумя
столетиями позже отвергли как нелепость:

«Один
из самых ранних случаев ссылки на
безработицу как на основание для запрета
импорта можно найти во Флоренции в 1426
г. …Английское законодательство по
этому вопросу восходит по крайней мере
к
1455
г. …Изданный почти в то же время
фран­цузский декрет
1466
г., заложивший основу шелковой
промыш­ленности Лиона, ставшей позднее
столь знаменитой, менее инте­ресен,
поскольку он на самом деле не был
направлен против ино­странных товаров.
Но и в этом декрете упоминалось о
воз­можности предоставить работу
десяткам тысяч безработных муж­чин
и женщин. Отсюда видно, как широко был
распространен этот довод в те времена…»

Впервые
этот вопрос, как и почти все социальные
и экономи­ческие проблемы, стал широко
обсуждаться в Англии в середине XVI
в. или немного ранее
—
при королях Генрихе
VIII
и Эдуарде VI.
В связи с этим мы должны упомянуть ряд
сочинений, напи­санных, по-видимому,
в конце 30-х годов
XVI
в., причем по край­ней мере два из них,
вероятно, принадлежат перу Клемента
Арм­стронга… Он формулирует это
положение, например, так: «Изо­билие
иностранных товаров, доставляемых
ежегодно в Англию, не только породило
нехватку денег, но и подорвало все
ремесла, обес­печивавшие возможность
зарабатывать деньги на еду и питье
многим простым людям, которые теперь
вынуждены жить безра­ботными,
попрошайничать и воровать» (153) .

«Наиболее
ярким из известных мне примеров типично
мер­кантилистских высказываний о
таком состоянии дел являются де­баты
о нехватке денег, происходившие в
английской палате об­щин в
1621
г., когда наступил серьезный кризис,
затронувший, в частности, вывоз сукна.
Один из наиболее влиятельных членов
парламента, сэр Эдвин Сэндис, очень ясно
описал обстановку того времени. Он
указывал, что фермеры и ремесленники
почти по­всеместно испытывают лишения,
что ткацкие станки бездействуют из-за
недостатка денег в стране, что крестьянам
приходится рас­торгать свои контракты»
не из-за недостатка плодов земли
(бла­годарение Господу!), а из-за
недостатка денег». Ввиду создавше­гося
положения было решено предпринять
подробное расследова­ние вопроса о
том, куда могли уйти деньги, недостаток
которых чувствовался столь остро.
Многочисленные нападки были направ­лены
против всех тех людей, которые были
заподозрены в том, что способствовали
либо экспорту драгоценных металлов,
либо их
исчезновению
путем соответствующей деятельности
внутри страны» (154) .

Меркантилисты
понимали, что своей политикой они, по
выраже­нию проф. Хекшера, «убивали
одним выстрелом двух зайцев». «С одной
стороны, страна освобождалась от
нежелательного из­бытка товаров,
который, как тогда полагали, вел к
безработице, а с другой
—
увеличивался общий запас денег в стране»
(155) со всеми вытекающими отсюда
преимуществами в смысле падения нормы
про­цента.

Невозможно
понять те представления, к которым
приводил меркантилистов их действительный
опыт, если не учесть, что на протяжении
всей человеческой истории существовала
хрониче­ская тенденция к более сильной
склонности к сбережению по сравнению
с побуждением инвестировать. Слабость
побуждения к инвестированию во все
времена была главнейшей экономической
проблемой. В наше время слабость этого
побуждения можно объ­яснить главным
образом величиной уже существующих
накоплений, тогда как в прежние времена,
по-видимому, гораздо большую роль играли
риск и всякого рода случайности. Но
результат от этого не меняется. Желание
отдельных лиц увеличивать свое личное
бо­гатство, воздерживаясь от потребления,
обычно было сильнее, чем побуждение
предпринимателей увеличивать национальное
богатство путем использования рабочей
силы для производства товаров дли­тельного
пользования.

4.
Меркантилисты не обманывались относительно
националисти­ческого характера их
политики и ее тенденций к развязыванию
войны. Они единодушно стремились к
национальной
выгоде и от­носительному
могуществу (156) .

Мы
можем критиковать их за явное безразличие,
с которым они принимали это неизбежное
следствие международной денежной
системы. Однако в теоретическом отношении
их реализм много предпочтительнее
путаных представлений современных
защитников международного фиксированного
золотого стандарта и политики laissez-faire
в области международного кредитования,
которые думают, будто именно такой
политикой можно лучше всего содействовать
делу
Мира. В экономике, где денежные контракты
и пошлины являются
более
или менее фиксированными в течение
определенного времени, где количество
средств обращения в стране и уровень
внутрен­ней нормы процента определяются
главным образом платежным балансом,
как это было в Великобритании до войны,
у государ­ственных органов власти
нет иного общепринятого средства
противо­действия безработице внутри
страны, кроме борьбы за увеличение
экспортного излишка и импорта денежного
металла за счет со­седей. Никогда еще
в истории не был выдуман метод, который
в большей степени давал бы преимущества
одной стране за счет ее соседей, чем
международный золотой (а ранее серебряный)
стан­дарт. Ибо при таком положении
дела внутреннее благосостояние страны
непосредственно зависит от конкурентной
борьбы за рынки и за драгоценные металлы.
Если благодаря счастливой случай­ности
новые поступления золота и серебра были
сравнительно велики, борьба могла
несколько смягчаться. Но с ростом
богатства и уменьшением предельной
склонности к потреблению эта борьба
становилась все более разрушительной.
Роль экономистов ортодок­сального
направления, у которых не хватало
здравого смысла для преодоления их
ложной логики, оказалась роковой. Когда
в слепой борьбе за выход из трудностей
некоторые страны отбросили в сто­рону
обязательства, делавшие ранее невозможным
самостоятельное регулирование нормы
процента, эти экономисты стали
проповедо­вать, будто необходимо
влезть в прежние оковы в качестве первого
—
шага к общему улучшение положения.

Между
тем правильно как раз обратное. Именно
политика не­зависимой нормы процента,
не нарушаемая соображениями меж­дународных
отношений, и осуществления программы
национальных инвестиций, направленной
на достижение высокого уровня внутрен­ней
занятости, дважды благословенна потому,
что она одновремен­но помогает и нам,
и нашим соседям. И именно одновре­менное
проведение такой политики всеми странами,
вместе взятыми, способно восстановить
экономическое благополучие и мощь в
меж­дународном масштабе независимо
от того, будем ли мы оценивать их уровнем
внутренней занятости или объемом
международной тор­говли (157) .

IV

Меркантилисты
понимали, в чем заключается проблема,
но не могли довести свой анализ до
определения путей ее решения. Клас­сическая
же школа вовсе игнорировала проблему,
введя в свои предпосылки такие условия,
которые означали ее исключение. Так
возник
разрыв между выводами экономической
теории и здравого смысла. Замечательным
достижением классической теории было
то, что она преодолела представления
«обыкновенного человека», будучи в то
же время ошибочной. Проф. Хекшер говорит
по этому вопросу следующее:

«Если
основная позиция по отношению к деньгам
и материалу, из которого они сделаны,
не изменилась за период с крестовых
походов и до
XVIII
в., то это значит, что мы имеем дело с
глубоко укоренившимися представлениями.
Может быть, такие представления
существовали и за пределами указанного
периода в
500
лет, даже если они и не доводили до
«боязни товаров»… За исключением эпохи
laissez-faire,
никакой век не был свободен от этих
пред­ставлений. Только благодаря
единственному в своем роде влиянию на
умы
laissez-faire
удалось на время преодолеть представления
«обык­новенного человека» в этом
вопросе» (158) .

«Требовалась
безоговорочная преданность доктрине
laissez-faire для
того, чтобы искоренить «боязнь товаров»…
(которая) является наиболее естественной
позицией «обыкновенного человека» в
усло­виях денежного хозяйства. Доктрина
фритредерства отрицала су­ществование
очевидных факторов и была обречена на
дискредита­цию в глазах человека с
улицы, как только идея
laissez-faire перестала
держать людей в плену своей идеологии»
(159) .

Я
вспоминаю гнев и недоумение Бонара Лоу,
когда экономисты отрицали то, что было
очевидно. Он стремился разъяснить
истин­ное положение вещей. Невольно
напрашивается аналогия между господством
классической школы экономической теории
и некоторых религий. Ведь для того, чтобы
изгнать из круга представлений очевидное,
нужна гораздо большая власть, чем для
того, чтобы ввести в сознание рядовых
людей нечто малопонятное и отдален­ное.

V

Остается
еще один тесно связанный со всем этим,
но все же особый вопрос, по которому в
течение столетий и даже тысячеле­тий
просвещенное мнение придерживалось
определенных кон­цепций, отвергнутых
впоследствии классической школой как
наив­ных, но заслуживающих почетной
реабилитации. Я имею в виду положение,
согласно которому норма процента не
приспосабливается автоматически к
уровню, наиболее отвечающему общественной
пользе, а постоянно стремится подняться
слишком высоко, и мудрое пра­вительство
должно заботиться о том, чтобы снизить
ее, опираясь на законы и обычаи и даже
взывая к морали.

Постановления
против ростовщичества принадлежат к
числу наи­более древних из известных
нам экономических мероприятий. Под­рыв
побуждения инвестировать вследствие
чрезмерного предпочтения ликвидности
был величайшим злом, главной помехой
для роста бо­гатства в древнем мире
и в средние века. И это вполне естест­венно,
поскольку риск и случайности экономической
жизни либо уменьшали предельную
эффективность капитала, либо способствовали
росту предпочтения ликвидности. Поэтому
в мире, где никто не чувствовал себя в
безопасности, было почти неизбежно, что
норма процента, если ее не сдерживать
всеми средствами, имеющимися в распоряжении
общества, поднималась слишком высоко
и препят­ствовала необходимому
побуждению инвестировать.

Я
был воспитан в вере, что отношение
средневековой церкви к проценту было,
по существу, абсурдным и утонченные
рассуж­дения о различии между доходом
по денежным займам и доходам от реальных
инвестиций
—
это лишь иезуитская уловка, чтобы обойти
на практике нелепую теорию. Но теперь,
перечитывая эти споры, я вижу в них
честную интеллектуальную попытку
распу­тать то, что классическая теория
безнадежно запутала, а именно норму
процента и предельную эффективность
капитала. Теперь представляется ясным,
что изыскания схоластов были направлены
на разъяснение формулы, которая допускала
бы высокую предель­ную эффективность
капитала и держала бы в то же время на
низком уровне норму процента, используя
для этого закон, обычаи и моральные
санкции.

Даже
Адам Смит проявлял в своем отношении к
законам о ростовщичестве чрезвычайную
умеренность. Он хорошо понимал, что
индивидуальные сбережения могут быть
либо поглощены инвести­циями, либо
отданы в долг и что направление их именно
в инвести­ции ничем не гарантировано.
Далее Смит благосклонно относился к
низкой норме процента, считая, что это
увеличивает шансы на помещение сбережений
в новые инвестиции, а не в долговые
обя­зательства; и именно по этой
причине в параграфе, за который его
сильно упрекал Бентам (160) , он защищал
умеренное применение законов о
ростовщичестве (161) . Кроме того, Бентам
основывал свою критику главным образом
на том, что присущая Адаму Смиту
шот­ландская осторожность слишком
сурова по отношению к «грюн­дерам» и
что установление максимального процента
оставит слиш­ком мало возможностей
для вознаграждения за законный и
общест­венно полезный риск. Бентам
подразумевал под «грюндерами» «всех
лиц, которые в погоне за богатством или
преследуя какую-либо
другую
цель, пускаются с помощью богатства на
любое «изобре­тательство»… всех тех,
кто, преследуя свои собственные цели,
стремится к чему-либо такому, что можно
назвать «улучшением». Короче говоря,
дело идет о любом подобном применении
чело­веческих способностей, где
изобретательность нуждается в помощи
богатства. Конечно, Бентам был прав,
протестуя против законов, мешавших
оправданному риску. «Благоразумный
человек,—
продол­жает Бентам,—
в таких обстоятельствах не будет выбирать
хоро­шие затеи из множества плохих,
так как он вообще не будет впутываться
ни в какие затеи» (162) .

Можно
сомневаться, действительно ли это имел
в виду Адам Смит. Не слышим ли мы в Бентаме
(хотя он и писал в марте
1787
г. в «Кричеве в Белоруссии») голос Англии
XIX
в., обращенный к
XVIII
в.? Только в исключительных условиях
вели­чайшей эпохи с точки зрения
побуждения к инвестированию можно было
упустить из виду теоретическую возможность
недостаточно­сти такого побуждения.

VI

Здесь
уместно упомянуть странного, несправедливо
забытого проповедника Сильвио Гезелла
(1862—1930),
чей труд заключает в себе проблески
глубокой проницательности и кто лишь
совсем немного не дошел до существа
вопроса. В послевоенные годы его
последователи засыпали меня экземплярами
его работ. Тем не ме­нее из-за некоторых
явных дефектов аргументации я не мог
пол­ностью оценить его заслуги. Как
часто бывает с недостаточными знаниями,
основанными скорее на интуиции, их
значение стало очевидным только тогда,
когда я пришел к своим собственным
выводам своим собственным путем. Как и
другие академиче­ские экономисты, я
расценивал его глубоко оригинальные
устрем­ления не более как причуду.
Так как, по-видимому, немногие из читателей
этой книги хорошо знакомы с Гезеллом,
я отвожу ему здесь достаточное место,
что было бы в противном случае
неоправ­данным.

Гезелл
(163) был преуспевающим немецким купцом
в Буэнос-Ай­ресе, начавшим изучать
проблемы денег под влиянием кризиса
конца
80-х годов, который был особенно сильным
в Аргентине. Его первый труд
—
«Реформа монетного дела как путь к
социаль­ному государству»
—
был опубликован в Буэнос-Айресе в
1891
г. Его основные идеи о деньгах опубликованы
в том же году в Буэнос-Айресе в работе
«Nervus rerum»,
а также во
многих последую­щих книгах и памфлетах,
выходивших вплоть до его ухода от дел
и отъезда в Швейцарию в
1906
г. Как состоятельный человек он мог
посвятить последние десятилетия своей
жизни двум самым восхи­тительным
занятиям, доступным тем, кто не должен
зарабатывать себе на жизнь,—
литературному труду и опытам в сельском
хозяйстве.

Первая
часть его классической работы
«Осуществление права на полный рабочий
день» была опубликована в
1906
г. в Женевских
высотах,
в Швейцарии, а вторая
—
в
1911
г. в Берлине под на­званием «Новое
учение о проценте». Обе части были
опубликованы в Берлине и в Швейцарии
во время войны
(1916
г.) и выдержали при его жизни шесть
изданий, последнее из которых назы­вается
«Свободное государство и свободные
деньги как путь к естественному
экономическому порядку». В английском
переводе (Филиппа Раи) эта работа издана
под названием «Естественный экономический
порядок». В апреле
1919
г. Гезелл входил в качест­ве министра
финансов в просуществовавший короткое
время каби­нет Баварской советской
республики и впоследствии был осужден
военным трибуналом. Последнее десятилетие
своей жизни он провел в Берлине и
Швейцарии, посвятив себя пропаганде
своих идей. Гезелл, создав вокруг себя
атмосферу полурелигиозного поклонения,
которая ранее концентрировалась вокруг
Генри Джорджа, стал по­читаемым
проповедником культа с тысячами
последователей во всем мире. Первый
международный съезд швейцарского и
немецкого Фрейландфрейгельд Бунда и
подобных организаций из многих стран
состоялся в Базеле в
1923
г. После смерти Гезелла в
1930
г. то особое поклонение, которое могли
возбудить такие доктрины, как его,
перешло к другим проповедникам (на мой
взгляд, менее вы­дающимся). Д-р Бюши
является лидером движения в Англии, но
его работы поступают, по-видимому, из
Сан-Антонио в Техасе, его главные силы
находятся в настоящее время в Соединенных
Шта­тах, где проф. Ирвинг Фишер,
единственный из академических
эко­номистов, признает значение этого
движения.

Несмотря
на одеяния пророка, в которые Гезелла
облачают его последователи, основная
его работа написана сухим, научным
язы­ком, хотя она от начала до конца
пронизана более страстной, более
эмоциональной приверженностью к
социальной справедли­вости, чем это,
как считают, подобает ученому. Та часть
работы, которая почерпнута у Генри
Джорджа (164) , хотя и является, несомненно,
важным источником силы движения,
представляет собой в общем-то второстепенный
интерес.

Внесенный
Гезеллом вклад в теорию денег и процента
можно изложить следующим образом.
Во-первых, он проводит ясное раз­граничение
между нормой процента и предельной
эффективностью капитала и доказывает,
что именно норма процента ставит предел
темпам роста реального капитала.
Во-вторых, он отмечает, что норма процента
—
это чисто денежный феномен и что
специфи­ческая особенность денег, из
которой вытекает значение процента на
деньги, заключается в том, что владение
деньгами как сред­ством накопления
богатства вовлекает их держателя в
ничтож­ные издержки хранения, а такие
формы богатства, как, например, запасы
товаров, хранение которых связано с
издержками, приносят в действительности
доход только потому, что таков «порядок»,
установленный деньгами*. Гезелл ссылается
на сравнительную устой­чивость нормы
процента на протяжении веков как на
доказа­тельство того, что она не может
зависеть от чисто физических факторов,
поскольку изменения последних от одной
эпохи к другой должны быть неизмеримо
больше, чем наблюдавшиеся -изменения
процента. Другими словами (по моей
терминологии), норма процента, которая
зависит от постоянных психологических
факторов, остава­лась устойчивой,
тогда как факторы, подверженные сильным
колеба­ниям, которые в первую очередь
влияют на величину предель­ной
эффективности капитала, определяют не
норму процента, а тем­пы роста реального
капитала при данной норме процента.

Но
здесь-то и кроется большой порок теории
Гезелла. Он по­казывает, что только
существование процента на деньги дает
возможность извлекать выгоду от ссуды
товаров. Его диалог между Робинзоном
Крузо и чужеземцем (165)
—
превосходная экономическая притча, не
уступающая никакому другому произведению
этого рода,—
иллюстрирует
эту мысль. Но, приведя объяснения, почему
денежная норма процента в отличие от
большинства процентных ставок на товары
не может быть отрицательной, он упустил
из виду необ­ходимость объяснить и
то, почему денежная норма процента
яв­ляется положительной, и не объяснил,
почему она не определяется (как это
утверждала классическая школа) размерами
дохода, полу­чаемого на производительный
капитал. Беда в том, что от него ускользнуло
понятие предпочтения ликвидности. Он
разработал тео­рию нормы процента
только наполовину.

Именно
неполнотой его теории надо объяснить
то обстоятель­ство, что академический
мир не обратил внимания на работы
Ге­зелла. Все же он развил свою теорию
настолько, что пришел к практическим
рекомендациям, которые в своей основе
могут соответствовать потребностям,
хотя они и неосуществимы в действи­тельной
жизни в той форме, в какой он их предложил.
Он дока­зывает, что рост реального
капитала задерживается денежной нор­мой
процента. Если этот тормоз устранить,
то рост реального ка­питала в современном
мире станет настолько быстрым, что
будет, вероятно, оправдана нулевая норма
процента, правда не немедленно, но в
течение сравнительно короткого периода
времени. Таким обра­зом, первейшая
необходимость заключается в снижении
денежной нормы процента, а этого, как
указывает Гезелл, можно достигнуть,
заставив владельцев денег нести издержки
их хранения аналогично издержкам
хранения бездействующих запасов товаров.
Отсюда он пришел к своему знаменитому
предложению о деньгах, «оплачен­ных
марочным сбором», с которым связывается
главным образом его имя и которое
получило благословение проф. Ирвинга
Фишера. В соответствии с этим предложением
стоимость денежных знаков (хотя, очевидно,
это необходимо было бы применить также
по крайней мере и к некоторым разновидностям
кредитных денег) должна сохраняться
только при условии ежемесячного
наклеивания на них марок, покупаемых
на почте (примерно так, как на стра­ховую
карточку). Стоимость марок могла бы
фиксироваться на любом подходящем
уровне. Согласно моей теории, эта
стоимость должна была бы быть примерно
равна превышению денежной нормы процента
(без учета стоимости марок) над предельной
эффек­тивностью капитала, совместимой
с таким уровнем новых инвести­ций,
который соответствует полной занятости.
Рекомендованная Гезеллом величина
сбора—1%
в месяц, что равно
5,4%
в год. В нынешних условиях это было бы
слишком много, но найти под­ходящую
цифру, которую следовало бы время от
времени менять, можно было бы только
практическим путем.

Общая
идея, лежащая в основе этого предложения,
несомненно, здравая. Весьма возможно,
что удалось бы ее применить на прак­тике
в скромных масштабах. Но есть много
затруднений, которых Гезелл не предвидел.
В частности, он не учел того, что не
только деньгам присуща премия за
ликвидность и что деньги отличаются от
других товаров только тем, что премия
по ним выше,
чем по любым другим товарам. Если бы
денежные знаки были лишены их премии
за ликвидность введением системы
наклейки марок, то их место заняли бы
многочисленные суррогаты: кредитные
деньги, долговые бессрочные обязательства,
иностранная валюта, ювелир­ные изделия
и драгоценные металлы и т. д. Как я уже
раньше отметил, были времена, когда
страстное желание владеть землей
неза­висимо от приносимого ею дохода
поддерживало норму процента на высоком
уровне. Впрочем, по системе Гезелла
такая возмож­ность была бы устранена
национализацией земли.

VII

Теории,
которые мы рассматривали выше, касались
по существу, той составляющей эффективного
спроса, которая зависит от до­статочности
побуждения инвестировать. Однако совсем
не ново при­писывать бедствия
безработицы недостаточности другой
составляю­щей, а именно слабой
склонности к потреблению. Но такое
объяснение экономических бед нашего
времени
—
столь же непо­пулярное у экономистов
классической школы
—
играло гораздо меньшую роль в мышлении
XVI
и
XVII
вв. и приобрело из­вестное влияние
только сравнительно недавно.

Хотя
жалобы на недопотребление играли весьма
подчиненную роль в воззрениях
меркантилистов, все же проф. Хекшер
приводит ряд примеров того, что он
называет «глубоко укоренившейся верой
в полезность роскоши и вред бережливости».
Действительно, бе­режливость
рассматривалась как причина безработицы
по двум мо­тивам: во-первых, потому,
что реальный доход, как полагали,
умень­шается на сумму денег, не
участвующую в обмене, и, во-вторых,
потому, что сбережение отвлекает деньги
из обращения (166) . В
1598
г. г-н Лафма («Сокровища и богатства,
необходимые для великолепия государства»)
(167) выступил против тех, кто отказывался
от француз­ского шелка, указывая, что
покупатели французских предметов
роскоши обеспечивают пропитание
беднякам, в то время как скупость
заставила бы последних умереть в нищете
(168) . В
1662
г. Петти оправдывал «развлечения,
великолепные зрелища, триумфальные
арки и т. п.» ввиду того, что их стоимость
течет в карманы пиво­варов, булочников,
портных, сапожников и т. п. Фортри
оправдывал «излишества нарядов». Фон
Шрёттер (в
1686
г.) неодобрительно отзывался по поводу
ограничений роскоши и заявлял, что он
хотел бы, чтобы щегольство в одежде и
т. п. было даже еще больше. Барбон (в
1690
г.) писал, что «расточительность
—
это порок, который вредит человеку, но
не торговле… Жадность
—
вот порок, вредный и для человека, и для
тоpгoвли» (169) .
В
1695
г. Кери дока­зывал, что если бы каждый
тратил больше, то все получали бы большие
доходы и «могли бы жить в большем
достатке» (170) .

Мысль
Барбона, однако, получила широкую
известность благода­ря «Басне о
пчелах» Бернарда Мандевиля
—
книге, признанной вредной судом присяжных
в Мидлсексе в
1723
г. и выделяющейся в истории этических
учений своей скандальной репутацией.
Насколько известно, только один человек
сказал о ней доброе слово, а именно
—
д-р Джонсон, который заявил, что она не
смутила его, а, наоборот, «очень широко
открыла глаза на действительный мир».
В чем именно заключалась безнравственность
книги
—
об этом можно судить по статье Лесли
Стивена в «Словаре национальных
био­графий».

«Мандевиль
вызвал глубокое возмущение своей книгой,
в кото­рой он остроумными парадоксами
придал привлекательность ци­ничной
системе морали… Его учение о том, что
процветание больше увеличивается в
результате расходов, чем в результате
сбережений, согласовывалось со многими
экономическими заблуждениями, ко­торые
еще не искоренены (171) . Допуская вместе
с аскетами, что чело­веческие желания
являются в своей основе злом и порождают
«частные пороки», и соглашаясь одновременно
с общепринятой точ­кой зрения, что
богатство есть «общественное благо»,
он легко показал, что всякая цивилизация
зависит от развития порочных
наклонностей…»

«Басня
о пчелах»
—
это аллегорическая поэма «Ропщущий
улей, или Мошенники, ставшие честными»,
где показана плачевная участь процветающего
общества, в котором все граждане внезапно
возы­мели желание ради сбережения
расстаться с роскошью и сократить
вооружения государства.

Теперь
уже ни один благородный не мог
довольствоваться тем, Чтобы жить и брать
в долг то, что он расходует. Ливреи висят
в ломбардах, Кареты они отдают за
бесценок, Породистых лошадей продают
целыми упряжками, Продают и загородные
виллы, чтобы уплатить долги. Бесполезных
расходов чураются, как безнравственного
обмана. За границей они не держат войск.
Ни в грош не ставят «почтение иностранцев»
И суетную славу войн. Они дерутся, но
лишь за свою страну, Когда дело идет о
праве и свободе.

Высокомерная
Хлоя

Сокращает
свое меню И носит круглый год свое грубое
платье.

Ну
а каков же результат этой перемены?

А
теперь подумайте о славном улье и
посмотрите, Как уживаются между собой
честность и торговля: Роскошь быстро
скудеет и исчезает, И теперь выявляется
совсем другая сторона дела, Так как ведь
исчезли не только те, Кто каждый год
тратил большие деньги, Но и массы людей,
что жили на эти деньги, Каждый день делая
свою работу. Тщетно пробовали они искать
других занятий, Везде излишки.

Земли
и дома падают в цене; Чудесные дворцы,
стены которых, Подобные стенам Фив, были
воздвигнуты искусством, Теперь сдаются
в наем… Строительное дело совсем
подорвано, У ремесленников больше нет
занятий, Никакой живописец теперь уже
не знаменит своим искусством. Больше
не называют имен резчиков по камню и
дереву.

И
«мораль» отсюда такова:

Благодаря
одной добродетели народы не могут жить
В великолепии. Кто хочет возродить
Золотой Век, должен иметь Не только
честность, но и желуди в пищу.

Две
цитаты из комментария, которые следуют
за аллегорией, показывают, что изложенное
выше основано на определенных
тео­ретических соображениях.

«Поскольку
благоразумная экономия, которую некоторые
именуют сбережением,
является для отдельной семьи наиболее
верным сред­ством увеличить ее
состояние, кое-кто воображает, что если
все станут применять это средство
(которое они считают практически
возможным), независимо от того, бедна
или богата их страна, то это будет иметь
такое же значение для нации в целом, и
что, например, англичане были бы много
богаче, если бы были такими же экономными,
как некоторые из их соседей. Я думаю,
что это ошибка» (172) .

В
противовес этому Мандевиль заключает:

«великое
искусство сделать нацию счастливой и
тем, что мы называем процветающей,
состоит в том, чтобы дать каждому
воз­можность быть занятым. Чтобы
осуществить это, первой заботой
правительства должно быть поощрение
всего разнообразия ману­фактур,
искусств и ремесел, какое только может
изобрести чело­веческий ум, и второй
заботой
—
поощрение сельского хозяйства и
рыболовства
во всех их видах таким образом, чтобы
вся земля, как и человек, могла полностью
проявить свои возможности. От такой
политики, а не от никчемных правил о
расточительности и береж­ливости
можно ожидать величия и счастья народов.
Пусть стоимость золота и серебра
поднимается или падает, благополучие
всех чело­веческих обществ будет
всегда зависеть от плодов земли и труда
народа. Соединенные вместе, они
представляют более надежное, более
неистощимое и реальное богатство, чем
все золото Бразилии или серебро Потоси».

Неудивительно,
что такие безнравственные чувства
вызывали в течение двух столетий
неодобрение моралистов и экономистов,
счи­тавших себя гораздо более
добродетельными на основании своей
суровой доктрины, согласно которой
нельзя найти других надеж­ных средств,
кроме крайней бережливости и экономии,
как со сто­роны отдельных лиц, так и
со стороны всего государства. Петти, с
его защитой «развлечений, великолепных
зрелищ, триумфальных арок и т. п.», уступил
место копеечной мудрости гладстоновских
финансов и такой системе, когда государство
«не может позво­лить себе» госпитали,
места отдыха, красивые здания и даже
охрану памятников старины, а тем более
великолепие музыки и драмы, предоставляя
все это частной благотворительности
или великодушию щедрых людей.

О
подобных идеях не вспоминали в
респектабельных кругах в течение целого
столетия, пока у Мальтуса, в его поздних
работах, представление о недостаточности
эффективного спроса не заняло определенного
места в научном объяснении безработицы.
Посколь­ку я остановился на этом
довольно подробно в моем очерке о
Мальтусе (173) , то здесь можно воспроизвести
одну-две характерные ци­таты из
упомянутого очерка:

«Почти
в каждой части мира мы видим обширные
бездействую­щие производительные
силы, и я объясняю это явление тем, что
из-за неправильного распределения
созданного продукта не возни­кает
достаточных побуждений для продолжения
производства… Я определенно утверждаю,
что попытка накапливать слишком быстро
(что предполагает значительное сокращение
непроизводительного по­требления)
должна преждевременно затормозить рост
богатства ввиду ослабления обычных
стимулов к производству… Но если верно,
что попытка накапливать очень быстро
вызовет такое распределение между
вознаграждением за труд и прибылями,
которое почти совсем подорвет как
побуждения к накоплению, так и возможности
нако­пления в будущем и, следовательно,
возможности содержания и использования
растущего населения, то не следует ли
признать, что
такие
попытки накапливать слишком быстро или
слишком много сберегать могут быть в
действительности вредны для страны?»
(174)

«Вопрос
заключается в том, может ли этот застой
в накопле­нии капитала и вытекающий
отсюда застой в спросе на труд, порож­денные
увеличением производства без
соответственного увеличения
непроизводительного потребления
лендлордов и капиталистов, иметь место
без ущерба для страны, не ведя к меньшей
степени счастья и богатства, чем это
было бы в том случае, если бы
непроиз­водительное потребление
лендлордов и капиталистов находилось
в таком отношении к естественным излишкам
общества, чтобы обес­печить непрерывное
поддержание стимулов к производству,
предот­вратить сначала ненормальный
спрос на труд, а затем неизбежное и
внезапное сокращение этого спроса. Но
если это так, то как можно говорить, что
бережливость, хотя она и может быть
вред­ной для производителей, не может
быть вредной для государства или что
увеличение непроизводительного
потребления лендлордов и капиталистов
не может иногда оказаться подходящим
средством для исправления положения,
когда мотивы к производству осла­бели»
(175) .

«Адам
Смит утверждал, что капиталы увеличиваются
береж­ливостью, что каждый экономный
человек является благодетелем общества
и что увеличение богатства зависит от
превышения произ­водства над
потреблением. Что эти положения в
значительной мере правильны, не подлежит
сомнению… Но совершенно очевидно, что
они не могут быть верными до бесконечности
и что принцип сбе­режения, доведенный
до крайности, подорвал бы стимулы к
произ­водству. Если бы каждый
довольствовался самой простой пищей,
самой скромной одеждой и- жильем, то,
очевидно, и не существо­вало бы никаких
других видов пищи, одежды и жилья…
Видимо, то и другое
—
крайности. Отсюда следует, что должен
существовать какой-то средний уровень
—
хотя политическая экономия, пожалуй, и
не сможет его установить,—
при котором, учитывая состояние
производительных сил и желание потреблять,
поощрение роста бо­гатства было бы
наибольшим» (176) .

«Среди
всех мнений, высказанных способными и
умными людь­ми, с которыми мне пришлось
встретиться, мнение Сэя, утверж­дающего,
что «потребленный или уничтоженный
продукт
—
все равно что потерянный рынок сбыта»
(I, i ch.
15),
как мне кажется, наиболее откровенно
противоречит верной теории и почти
постоянно опровергается практикой. И,
однако, оно прямо вытекает из нового
учения, в силу которого нужно рассматривать
товары только в их
взаимном
отношении друг к другу, а не к потребителям.
Что, спро­сил бы я, сделалось бы со
спросом на товары, если бы все потреб­ление,
кроме хлеба и воды, прекратилось на
ближайшие полгода? Какое бы получилось
накопление товаров! Какой сбыт! Какой
заме­чательный рынок получился бы
при этом!» (177)

Однако
Рикардо остался совершенно глух к тому,
что говорил Мальтус. Последний отзвук
этого спора можно найти в рассужде­нии
Джона Стюарта Милля и его теории фонда
заработной платы (178) , игравшей, по его
собственному мнению, важную роль в
опровер­жении им позднего Мальтуса,
на спорах о котором, он, конечно, был
воспитан.

Последователи
Милля отвергли его теорию фонда заработной
платы, но проглядели тот факт, что
опровержение Миллем Маль­туса зависело
от этой теории. Их прием заключался в
том, чтобы исключить эту проблему из
свода
законов
экономической теории, не решив ее, а
предав забвению. Она вообще исчезла из
научных дискуссий. Кэрнкросс, искавший
недавно следы этой проблемы в трудах
второстепенных викторианцев (179) , нашел
их меньше, чем можно было ожидать (180) .
Теории недопотребления пребывали в
забвении до появления в
1889
г. «Физиологии промышленности» Дж. А.
Гобсона и А. Ф. Меммери
—
первого и наиболее значительного из
много­численных томов его работ, в
которых, в течение почти
50
лет, Гобсон боролся с. неослабевающим,
но почти бесплодным рвением и отвагой
против многочисленных ортодоксов. Хотя
теперь эта книга совершенно забыта,
публикация ее в известном смысле
знаменует эпоху в развитии экономической
мысли (181) .

«Физиология
промышленности» была написана Гобсоном
в сотрудничестве с А. Ф. Меммери. Гобсон
изложил историю напи­сания этой книги
следующим образом (182) . «Только к середине
80-х годов моя неортодоксальность в
экономической теории начала принимать
определенную форму. Хотя кам­пания
Генри Джорджа против земельной
собственности и агитация различных
социалистических групп против явного
угнетения рабо­чего класса, вместе с
откровениями обоих Бутсов по поводу
лон­донской нищеты, произвели на меня
глубокое впечатление, они не подорвали
мою веру в политическую экономию. Это
произошло, можно сказать, из-за случайной
встречи. Будучи учителем в школе в
Эксетере, я познакомился с одним
бизнесменом по имени Меммери, известным
альпинистом, открывшим новый путь к
вершине Меттер-хорна и погибшим в
1895
г. при попытке достигнуть знаменитой
гималайской вершины Нанга-Парбат. Меня
связывали с ним
—
вряд ли стоит об этом даже говорить,—
конечно, не интересы в области альпинизма.
Он был также и интеллектуальным
исследователем, обладавшим врожденной
способностью находить свои собственные
пути и
не
считаться с интеллектуальными
авторитетами. Этот человек втянул меня
в споры о чрезмерном сбережении, в
котором он видел причину недостаточного
использования капитала и труда в периоды
ухудшения конъюнктуры. Я долго старался
опровергнуть его аргументы, пользуясь
обычным оружием ортодоксальной
эконо­мической теории. Но в конце
концов он переубедил меня, и я взялся
вместе с ним за разработку теории
чрезмерного сбереже­ния, изложенной
в нашей книге «Физиология промышленности»,
опубликованной в
1889
г. Это было первое открытое выступление
в моей еретической карьере, и я никак
не представлял себе его немедленные
последствия. Как раз в это время я оставил
работу в школе и взялся за новое дело:
чтение популярных лекций по экономике
и литературе при университете. Первым
ударом был отказ лондонского управления
народных курсов разрешить мне чтение
курса политической экономии.

Как
я узнал, причиной было вмешательство
одного профес­сора-экономиста, который
прочитал мою книгу и увидел в ней нечто
вроде попытки доказать, что земля
плоская. Каким образом может существовать
предел полезному сбережению, когда
каждый элемент сбережения улучшает
структуру капитала и увеличивает фонд,
из которого выплачивается заработная
плата? Здравомысля­щие экономисты не
могли без ужаса относиться к теории,
которая стремится подорвать источник
всякого промышленного прогресса (183) .
Еще один случай заставил меня почувствовать
всю греховность моей позиции. Хотя мне
и не позволили читать лекции по
политической экономии в Лондоне, мне
разрешили благодаря большому ли­берализму
движения народных курсов при Оксфордском
универси­тете обратиться к провинциальной
аудитории, ограничившись прак­тическими
вопросами, касающимися положения
рабочего класса. Как раз в это время
организация благотворительных обществ
задумала провести цикл лекций по
экономическим вопросам и предложила
мне подготовить курс. Я выразил свою
готовность взяться за эту новую лекционную
работу, как вдруг, внезапно, без всякого
объ­яснения, предложение было взято
назад. Даже и тогда я не совсем понял,
что, ставя под вопрос преимущества
безграничной бережли­вости, я совершил
непростительный грех».

В
этой ранней работе со своим соавтором
Гобсон более прямо, чем в позднейших
работах, высказался о классической
экономи­ческой теории, на которой он
был воспитан. По этой причине, а также
потому, что это было первым изложением
его теории, я приведу цитаты из нее,
чтобы показать, насколько значительна
и хорошо обоснована была критика авторов
и правильна была их интуиция. Они
следующим образом характеризуют в
предисловии существо тех выводов,
которые они подвергают критике:

«Сбережение
обогащает, а расходование денег делает
бедным общество, как и отдельных лиц, и
поэтому можно выдвинуть в качестве
общего положения, что действительная
любовь к деньгам лежит в основе этих
экономических достижений. Она не только
обогащает самого бережливого человека,
но и повышает заработ­ную плату, дает
занятие безработным и расточает
благодеяния везде и всюду. От ежедневных
газет и до новейших экономических
трак­татов, от кафедры проповедника
и до палаты общин это положение повторялось
непрестанно до тех пор, пока сомневаться
в этом стало просто нечестивостью. И
все же образованный мир при поддержке
большинства экономистов, вплоть до
опубликования работы Рикардо, решительно
отвергал это учение, и если позднее оно
было принято, то лишь вследствие
неспособности опровергнуть теперь уже
сведенную на нет теорию о фонде заработной
платы. То, что вывод пережил аргумент,
на котором он логически основывался,
можно объяснить только большим авторитетом
провозглашавших его великих людей.
Экономисты отважились критиковать
детали этой теории, но боялись затрагивать
ее основные выводы. Наша цель
—
показать, что эти выводы неправильны,
что возможно чрезмерное развитие
привычки к сбережению и что такое
чрезмерное сбережение обедняет общество,
выбрасывает рабочих на улицу, сокращает
заработную плату, сеет уныние и
подавленность в деловом мире, которые
известны под именем экономических
депрессий…

Цель
производства
—
снабдить потребителя «полезными бла­гами
и удобствами». Это непрерывный процесс,
начиная от первич­ной переработки
сырья и до конечного потребления полезных
благ
либо
услуг. Единственное использование
капитала заключается в по­мощи
производству этих полезностей или
услуг, и весь его объем будет неизбежно
изменяться в зависимости от количества
ежедневно или еженедельно потребляемых
благ и услуг. Сбережение, увеличи­вая
совокупный капитал, одновременно
уменьшает количество по­требляемых
благ и услуг. Поэтому чрезмерное развитие
привычки сберегать должно вызвать
накопление капитала в размере, превы­шающем
его использование, и этот избыток
принимает форму общего перепроизводства»
(184) .

В
последней фразе абзаца
—
корень ошибки самого Гобсона. Он полагает,
что чрезмерное сбережение порождает
действительное
накопление
капитала сверх потребности в нем. На
самом деле это второстепенное зло,
которое проистекает только из-за ошибок
в предвидении. Главное же зло
—
это склонность сберегать в условиях
полной занятости больше, чем требуемый
эквивалент, препятствуя таким образом
полной занятости, за исключением случаев
ошибок в предвидении. Однако одной-двумя
страницами далее он, по моему мнению,
совершенно верно излагает, во всяком
случае, половину проблемы, хотя и упускает
из виду возможное влияние изменений
нормы процента и деловой уверенности,
т. е. факторов, которые он, по-видимому,
считает заранее данными.

«Мы
приходим, таким образом, к заключению,
что основа, на которой покоилась со
времен Адама Смита вся экономическая
нау­ка,—
а именно представление, что количество
ежегодно производи­мого продукта
определяется совокупностью природных
факторов, капитала и труда,—
ошибочна и что, напротив, объем
производства, хотя и не может никогда
превысить границ, установленных этими
факторами, может упасть и фактически
падает намного ниже этого максимума
вследствие препятствий, создаваемых
чрезмерным сбере­жением и вытекающим
из этого перепроизводством. Иными
словами, в современных промышленных
обществах потребление ограничивает
производство, а не производство
—
потребление» (185) .

Наконец,
Гобсон показывает отношение своей
теории к аргу­ментации защитников
ортодоксального фритредерства:

«Отметим
также, что обвинение в коммерческой
глупости, так легко бросаемое
ортодоксальными экономистами по адресу
наших американских родичей и других
протекционистских обществ, не может
поддерживаться какими-либо приводившимися
до сих пор фритредер-скими доводами,
так как все эти доводы основывались на
предпо­сылке, что перепроизводство
невозможно» (186) . Следующая за тем
аргументация, возможно, неполна. Но все
же
это
первое явное утверждение того факта,
что капитал образуется не в результате
склонности к сбережению, а в результате
спроса, обусловленного текущим и
перспективным потреблением. Ход мыслей
авторов виден из следующих нескольких
цитат:

«Должно
быть ясно, что капитал общества не может
с пользой увеличиваться без соответственного
роста потребления товаров… Всякое
увеличение сбережения и капитала, чтобы
быть действи­тельным, требует
соответствующего роста потребления в
ближайшем будущем» (187) … И когда мы
говорим о будущем потреблении, то имеем
в виду не потребление через
10, 20
или
50
лет, а в самое бли­жайшее время… Если
растущая бережливость или осторожность
побуждает людей больше сберегать в
настоящем, то они должны согласиться
больше потреблять в будущем (188) …

Ни
на одной стадии производственного
процесса не может быть экономически
оправдано существование большего
количества капи­тала, чем это необходимо
для снабжения товарами при текущем
объеме потребления (189) … Ясно, что моя
личная бережливость никоим образом не
затрагивает общих экономических
сбережений «общества, но лишь определяет,
какая доля общего сбережения будет
осу­ществляться мной или кем-либо
другим. Мы покажем, как береж­ливость
одной части общества заставляет другую
его часть жить вне рамок ее дохода (190)
… Большинство современных экономистов
от­рицает, что потребление может
иногда быть недостаточным. Можем ли мы
найти какую-либо действующую экономическую
силу, кото­рая могла бы побудить
общество к такой излишней бережливости,
и если есть такие силы, то не обеспечивает
ли механизм торговли сдерживающего
влияния? Мы покажем, во-первых, что в
каждом вы­сокоорганизованном
промышленном обществе постоянно
действует сила, которая, естественно,
побуждает к излишней бережливости, а
во-вторых, что якобы заложенные в самом
механизме торговли «тормоза» либо вовсе
не действуют, либо недостаточны для
предот­вращения крупного ущерба
торговле (191) … Краткий ответ, который
дал Рикардо на утверждения Мальтуса и
Чалмерса, был, по-видимому, принят
большинством позднейших экономистов
как вполне доста­точный. «Продукция
всегда покупается за продукцию или
услуги. Деньги
—
это лишь орудие, посредством которого
осуществляется обмен. Поэтому увеличение
производства всегда сопровождается
соот­ветственным увеличением
способности к приобретению и потреблению,
и перепроизводства быть не может».—
Ricardo. Principles of Political Economy, p.
362 (192) .

Гобсон
и Меммери знали, что процент есть не что
иное, как плата за пользование деньгами
(193) . Они также достаточно хорошо знали,
что их противники будут ссылаться на
то, будто должно произойти «такое падение
нормы процента (или прибыли), которое
будет сдерживать сбережения и восстановит
правильную пропорцию между производством
и потреблением» (194) . В ответ они указывали,
что «если падение прибыли побуждает
людей сберегать меньше, то это должно
проявляться двумя путями
—
либо склоняя их расходо­вать больше,
либо производить меньше» (195) . В отношении
первого слу­чая они доказывали, что
если прибыль падает, то весь доход
об­щества уменьшается, и «мы не
допускаем, чтобы, когда средняя величина
дохода падает, люди испытывали побуждение
к увеличению потребления только потому,
что премия за бережливость соответ­ственно
уменьшилась». Что же касается второй
возможности, то, пишут авторы, «мы и не
думаем отрицать, что падение прибыли,
вызванное перепроизводством, будет
тормозить производство. Пред­положение
о наличии такого тормоза и есть центральный
пункт нашей аргументации» (196) . Тем не
менее их теории не хватало за­конченности
именно потому, что они не разработали
самостоятель­ной теории процента.
Вследствие этого Гобсон слишком
подчеркивал (особенно в своих последних
книгах) роль недопотребления, веду­щего
к чрезмерным, т. е. нерентабельным,
инвестициям, вместо того, чтобы объяснить,
что относительно слабая склонность к
потребле­нию содействует появлению
безработицы, потому что она требует и
не получает в компенсирующем объеме
новые инвестиции, которые хотя иногда
в течение короткого времени и имеют
место вслед­ствие чрезмерно
оптимистических ожиданий, но вообще не
произ­водятся вследствие падения
ожидаемой прибыли намного ниже уров­ня,
устанавливаемого нормой процента.

Со
времени войны на нас обрушился целый
поток еретических теорий недопотребления,
из которых наиболее знаменита теория
майора Дугласа. Сила аргументации майора
Дугласа заключалась главным образом в
том, что у ортодоксальной теории не было
убедительного ответа на его разрушительную
критику. С другой стороны, детали его
концепции, в частности так называемая
«тео­рема А
+
Б», содержит много чистейшей мистификации.
Если бы майор Дуглас ограничил свои
статьи «сектора Б» создаваемыми
предпринимателями финансовыми резервами,
которым не соответствуют никакие текущие
расходы на возмещение и обновление, он
был бы ближе к истине. Но даже и в этом
случае следует учитывать возможность
балансирования этих резервов новыми
инве­стициями по другим направлениям,
а также увеличением расходов на
потребление. Майор Дуглас вправе
претендовать на то, что он, не в пример
некоторым своим ортодоксальным
противникам, по край­ней мере не
упустил совсем из виду весьма важную
проблему нашей экономической системы.
Однако он, может быть, имеет право
претендовать на ранг рядового, но никак
не майора в храброй армии еретиков,
включающей Мандевиля, Мальтуса, Гезелла
и Гобсона, которые, следуя своей интуиции,
предпочли, пусть смутно и неполно, видеть
истину, чем защищать ошибку, выведенную,
правда, с соблюдением требований ясности
и последовательности, на основе простой
логики, но из предпосылок, не соответствующих
фактам.

Источник

Понравилась статья? Поделить с друзьями:

Не пропустите эти материалы по теме:

  • Яндекс еда ошибка привязки карты
  • Мересьев был закоренелым героем речевая ошибка
  • Меркурий 130f ошибка 478 как исправить ошибку
  • Меркурий 130f ошибка 066 как исправить
  • Меркурий 130f ошибка 059

    • 0 0 голоса
    Рейтинг статьи
    Подписаться
    Уведомить о
    guest

    0 комментариев
    Старые
    Новые Популярные
    Межтекстовые Отзывы
    Посмотреть все комментарии